…Потом долго Эдика не видел. И встретились случайно в центре города, в магазине. Тогда и рассказал он про мясокомбинат. Не верилось, что Эдик – вечный отличник, специалист по немецкому и шведскому языкам, Эдик, у которого высшее образование и склад ума учёного на лбу написаны, Эдик, знающий себе цену интеллигент, работает на мясокомбинате, каким-то коптильщиком колбасы… – Новый цех открывают, новое оборудование. И человек пока ещё требуется. Я поговорю с начальством – возьмут. – Да ну, Эдик, какой из меня колбасник… – Ну, смотри. Запиши-ка мой телефон всё же на всякий случай. Труфанов записал. И всё же спросил, недоверчиво: – Ну, и как ты там? – Нормально. Везде есть свои проблемы, конечно. Но это всё колбаса, по сравнению с зарплатой и работой – сутки через трое. Да, вот тогда-то и услышал Труфанов впервые: "Это всё колбаса". То есть – ерунда. Сам Эдик себе такую присказку и придумал. И Труфанов потом уж, когда всё же стал колбасником, иногда так говаривал. Это как самозащита – хоть я и копчу колбасу, но я всё же не просто колбасник, есть что-то и более важное в жизни, а вся эта колбасная работа, по большому счёту – колбаса, колбаса…
Кто поймет, а кто осудит, Кто воздаст иную честь. Говори о том, что будет. Говори о том, что есть. Не молчи о том, что было И куда нас занесло. Только б сердце не остыло И быльем не поросло. Только б радостно святое Посреди житейских драм Всплыло слово золотое, Как ушедший в воду храм.
…Роман разорвал конверт, извлек из него сложенный вдвое тетрадный листок и, с трудом фокусируя взгляд на маленьких прыгающих буквах, написанных чьей-то резвой рукой, начал читать, шевеля губами. В процессе чтения лицо его приобрело вдруг выражение самого глупого и отчаянного изумления. Стоя на лестничной площадке, Роман сдвинул на ухо безобразную, растянутую вязаную шапку и почесал заскорузлым пальцем свою косматую репу. И чесал ее довольно долго, пока от этого занятия его не отвлек звук, напоминающий негромкое бульканье. Сизый, видимо, уже не надеясь попасть в квартиру, расположился на ступеньках и теперь беспечно похрапывал, разинув пасть и выводя носоглоткой сиплые булькающие рулады. Стоя у двери, Роман вновь и вновь перечитывал послание, фыркая и встряхивая головой. Он прочел следующее: «Доброе утро, мой кареглазый принц! Ты меня, наверное, не знаешь, но это не важно. Зато я тебя знаю, ты – моя маленькая светлая мечта. Я знаю, что ты добрый и милый, и когда вижу тебя на улице и смотрю на тебя, то знаю точно – это именно так. Ты и в самом деле хороший, просто никогда об этом не задумывался, поэтому не знаешь себе цены. Я думаю о тебе часто. Извини за глупое письмо, просто очень захотелось сказать тебе что-нибудь хорошее, ведь сегодня такой замечательный, солнечный день». Незнакомка…
…– Они сломали меня, сволочи! Им требовалась жертва, и они не остановились бы ни перед чем. Я тянул время, говорил, давайте дождемся приезда Дзержинского. Но они торопились, страшно торопились! Революция, все во имя революции! Но им было плевать на революцию. Они хотели только удержать власть и убивать. Дора кивала ему, улыбаясь: – А как жил ты? Что случилось с тобой потом? – Расстреляли в 1938 году как члена контрреволюционной организации, – ответил следователь Храпов. – Бедный ты мой, – шептала Дора, гладя крупную голову Петерса. – Было очень больно? Храпов не удержался: – Не больнее, чем убитым заложникам. Дора взглянула на следователя лучистыми глазами. – Зачем Вы мучаете его? Он свое отстрадал, довольно. – Прости меня, – рыдал Петерс, по-детски пряча лицо у ее колен. – Прости ради Бога! – Я прощаю тебя, – говорила Дора. – Теперь мы сможем уйти? Они встали, поддерживая друг друга. – Мои ноги исколоты гвоздями, – пожаловалась женщина. – Бедная моя, – сказал Петерс, поднимая ее на руки. – Больше никто не обидит тебя, никто не посмеет сказать грубое слово, никто не коснутся тебя пальцем. Мы пойдем в поля, подальше от этих кровавых площадей, будем дышать полной грудью, купаться в чистых ночных заводях. Я научу тебя петь латышские песни. – Ну, тогда тебе придется познакомиться и с нашими, – счастливо улыбнулась Дора. – О, Готыню, – вздохнул Петерс, целуя ее бледное лицо…
…Петька не делал ничего плохого этой еще молодой женщине, в расцвете сил оставшейся без мужа. Старался не перечить, угождать. Петьке припомнился старый, забытый им, какой-то странный случай. В ту субботу Лене нездоровилось, была она на последнем месяце беременности. Приехав вместе с ним в деревню, она уже не могла ничего делать, больше лежала. Баню топили Петька с Семёновной. Дав ей выстояться, он взял приготовленное тёщей бельё и пошёл мыться. Поддав для жара, Петька не обнаружил всегда стоящего на печке в ведре замоченного веника. Закрутившаяся в делах тёща, по-видимому, забыла принести. А Петьке идти за ним было лень. Посидев на полке, пропотев, он налил в таз воды, как дверь бани распахнулась и на пороге появилась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы тёща. Она лишь на миг бросила свой взгляд на растерянное Петькино лицо, а потом как-то нахально и цепко уставилась на нижнее хозяйство зятя. И не давая тому опомниться, скинула с себя лёгкое платьице, лифчик, и только когда взялась за маленькие трусики, Петька пришёл в себя. – Мама, ты что, мыться будешь? – удивился он. – Да что это я, действительно, – вдруг как опомнилась тёща. И так же, как раздевалась, быстро оделась. – Я тебе веник принесла, – как ни в чём не бывало, проговорила Семёновна. Из предбанника она кинула веник ему на лавку и ушла, хлопнув дверью…
Архив публикаций за декабрь 2008
Журнал «Новая Литература»
Новая Литература | Архив новостей, 2008 год, декабрь
Комментариев нет:
Отправить комментарий